Но здесь начинается самое интересное. Когда мы говорим «тревожность стала эпидемией», мы делаем сразу несколько допущений, каждое из которых требует проверки. Действительно ли люди стали тревожнее? Или изменилось то, как мы называем, измеряем и лечим тревогу? Или — третий вариант — изменился сам мир, и тревога является рациональным ответом на него? Честный ответ звучит неудобно: вероятно, верны все три объяснения одновременно, и именно их переплетение делает картину такой сложной.
Цифры, которые впечатляют, но не всё объясняют
Начнём с данных, которые обычно приводят в подтверждение «эпидемии». Исследование Global Burden of Disease показывает, что в 2023 году почти 1,2 миллиарда человек жили с психическим расстройством, и тревожные расстройства входят в число ведущих причин бремени болезней среди молодёжи и женщин . В США распространённость диагностированного генерализованного тревожного расстройства среди взрослых выросла с 5,4% в 2020 году до 6,6% в 2023-м, а трёхлетняя распространённость за 2021–2023 годы составила 10,3% . Авторы этого исследования прямо отмечают: рост диагностированных случаев может отражать не только реальное ухудшение, но и расширение скрининга и распознавания .
Именно здесь проходит первая линия разлома. Когда мы видим ростdiagnosed cases, мы не всегда можем отделить «стало больше болезней» от «стало больше диагностики». И норвежское исследование, опубликованное в Journal of Epidemiology and Community Health, дает нам редкую возможность заглянуть под капот этого различия.
Норвежский эксперимент: симптомы растут, расстройства — не очень
Норвежские исследователи проанализировали данные всех жителей страны в возрасте от 10 до 46 лет за период с 2010 по 2024 год — более 3,7 миллиона человек. Они разделили обращения к врачам общей практики на две категории: коды симптомов (например, «чувство тревоги») и коды расстройств (например, «тревожное расстройство»). Результат оказался показательным.
Доля людей, обращавшихся с любыми психическими проблемами, выросла с 9,9% до 16% — рост на 62%. Но при этом обращения по поводу симптомов тревоги выросли на 286% (с 0,44% до 1,7%), а обращения по поводу диагностированного тревожного расстройства — лишь на 46% (с 0,95% до 1,4%). Для депрессии картина ещё резче: обращения с симптомами выросли на 147%, а с диагнозом депрессивного расстройства — даже слегка снизились .
Авторы делают осторожный, но важный вывод: наблюдаемый рост, скорее всего, отражает снижение порога обращения за помощью и/или изменения в практике кодирования, а не обязательно ухудшение психического здоровья населения. При этом они не исключают и реального роста более лёгких проблем, связанных с социальными медиа, пандемией и другими факторами .
Это не означает, что тревога «ненастоящая». Симптом — это тоже страдание. Но это означает, что метафора «эпидемии» требует осторожности. Эпидемия предполагает взрывной рост заболеваемости. Мы же наблюдаем, возможно, не столько взрыв заболеваемости, сколько взрыв разговорчивости о ней — и это само по себе тектонический сдвиг.
Что изменилось в самом мире
Если оставить в стороне вопросы диагностики, остаётся вопрос: стали ли условия жизни более тревогенными? Здесь у исследователей есть несколько убедительных гипотез.
Социолог Зигмунт Бауман описывал современность как «текучую»: институты, которые раньше давали человеку ощущение стабильности — религия, класс, профессия, нация, — потеряли свою предсказуемость. Немецкий исследователь Мэтт Доусон развивает эту идею применительно к тревоге: ключевой эмоцией текучей современности становится не вина (как в эпоху жёстких норм), а именно тревога. Человек получает беспрецедентную свободу выбора — но возможности для реализации этого выбора распределены неравномерно. Будущее непредсказуемо, коллективная миссия государства отступает, а потребительское общество встраивает неудовлетворённость в саму свою структуру .
Испанские исследователи в области общественного здравоохранения добавляют к классическим социальным детерминантам (бедность, неравенство, образование, жильё) новые факторы XXI века: гиперсвязность, изменение климата, информационную перегрузку, политическую поляризацию, снижение приватности, удалённую работу и размывание границ между работой и личной жизнью, а также давление, связанное с самоимиджем. Отдельно упоминается «экоанксиозность» — хронический страх перед экологическим бедствием, особенно распространённый среди молодёжи .
Немецкое исследование, охватившее 70 стран за три десятилетия (1989–2022), обнаружило связь между ростом тревожных расстройств у детей и подростков и снижением религиозности в воспитании. Авторы осторожны в выводах: эффекты небольшие, и речь не идёт о причинно-следственной связи в строгом смысле. Но гипотеза интересна: религия давала чувство принадлежности и направление в жизни. Там, где она уходит, может возникать вакуум, который не заполняется альтернативными формами социальной связанности .
Социальные медиа: главный подозреваемый или удобный козёл отпущения?
Когда речь заходит о тревоге у молодых, социальные медиа почти автоматически оказываются в центре обвинений. Двукратный рост распространённости тревоги и депрессии среди молодёжи за последние два десятилетия действительно совпадает по времени с экспоненциальным ростом онлайн-взаимодействия . Исследования показывают, что общее время в приложениях для социального взаимодействия (не всё время использования смартфона) связано с более высокой тревожностью — как на исходном уровне, так и месяц спустя. Причём аффективные реакции на онлайн-взаимодействия менее позитивны, чем на личные .
Однако социолог Роланд Паулсен из Лундского университета предостерегает от упрощённых выводов. Он указывает: резкий рост тревожных расстройств начался задолго до появления смартфонов. По его мнению, общество в целом утратило способность жить с неопределённостью. Мы одержимы планированием будущего, которое стало «непостижимым» — горизонты планирования простираются на тысячи лет (например, в случае с радиоактивными отходами), а количество ежедневных выборов, с которыми сталкивается человек, выросло до абсурда. Материальное богатство улучшило всё, кроме одного — психического благополучия: чем богаче страна, тем выше риск тревожных расстройств .
Паулсен также отмечает: люди, которые уже одиноки, идут в интернет за отвлечением и чувством контекста. Затем привыкают и меньше стараются видеться с другими — что делает их ещё более одинокими. Причинность здесь может быть обратной той, которую мы привыкли предполагать .
Эволюционное несоответствие
Есть ещё один слой объяснения, который редко попадает в популярные статьи, но заслуживает внимания. Исследователи из Саутгемптонского университета предположили, что высокие показатели тревожности у молодых могут корениться в самых ранних стадиях развития. Тревога эволюционно возникла как инструмент выживания — внутренняя система сигнализации об опасности. Внутриутробные и ранние детские сигналы настраивают мозг на ожидаемую среду. Проблема в том, что среда, к которой адаптировался ребёнок, может не совпадать со средой, в которой он растёт. Если ранние сигналы указывали на враждебный, угрожающий мир, а ребёнок вырастает в быстром цифровом мире, где угрозы скорее социальные, чем физические, адаптация может «дать осечку» — с результатом в виде повышенной тревожности и сниженной способности справляться с повседневным стрессом .
Эта гипотеза не отрицает роли социальных медиа или пандемии. Она добавляет к ним измерение, которое мы обычно не учитываем: биологическую настройку, которая происходит до того, как ребёнок произносит первое слово.
Так что же мы имеем?
Если суммировать всё сказанное, картина выглядит следующим образом.
Тревожность действительно стала более видимой. Люди чаще обращаются за помощью, чаще получают диагнозы (или коды симптомов), чаще говорят об этом. Порог обращения снизился, стигма ослабла — и это хорошо. Способность называть страдание своим именем — это прогресс, а не проблема.
Тревожность действительно стала более распространённой — по крайней мере, в смысле симптомов и лёгких форм. Норвежские данные показывают, что рост обращений происходит в основном за счёт симптомов, а не тяжёлых расстройств . Это может означать, что мы имеем дело не с эпидемией психических заболеваний в строгом смысле, а с эпидемией дистресса — более diffuse, более распространённого, но не обязательно более тяжёлого.
И мир действительно стал более тревогенным — не потому, что в нём больше физических угроз, а потому, что он требует от человека постоянной навигации в условиях неопределённости, выбора и сравнения себя с другими. Текучая современность, цифровая гиперсвязность, климатический кризис, экономическая нестабильность — всё это создаёт фон, на котором тревога перестаёт быть отклонением и становится почти нормой.
Вопрос «стало больше или мы научились называть» в такой оптике теряет смысл. Мы научились называть — и поэтому увидели, сколько её было всегда. Мир стал более тревогенным — и поэтому её стало больше. Оба процесса идут одновременно, и их взаимодействие создаёт то, что мы называем эпидемией.
Что с этим делать
Если тревога — это не только индивидуальная патология, но и реакция на среду, то и решение не может быть только индивидуальным. Мэтт Доусон прямо утверждает: тревогу можно по-настоящему решить только коллективными средствами . Испанские исследователи призывают первичное звено здравоохранения не патологизировать и не медикализировать население, а работать с социальными детерминантами, укреплять местные сети и факторы защиты . Немецкие авторы говорят о необходимости новых форм социальной связанности в секулярных обществах — клубов, групповой активности, гражданского участия .
Это не означает, что индивидуальная терапия или медикаменты не нужны. Они нужны — и доступ к ним должен быть расширен. Но если мы действительно имеем дело с феноменом, корни которого лежат в устройстве общества, то попытка лечить его исключительно на уровне отдельного человека обречена на частичный успех. Мы можем научить человека лучше справляться с неопределённостью. Но мы не можем бесконечно требовать от него адаптации к среде, которая эту неопределённость производит.
Эпидемия тревожности — это не просто медицинская проблема. Это зеркало, в котором общество видит собственную тень. И вопрос не только в том, как успокоить людей, но и в том, хотим ли мы менять то, что их тревожит.