География: Джаред Даймонд и его критики
Самая известная попытка объяснить «великое расхождение» географией принадлежит Джареду Даймонду. В книге «Ружья, микробы и сталь» (1997) он утверждал, что неравенство между обществами восходит к различиям в природной среде: континентальная ориентация Евразии (восток-запад) облегчала распространение культурных инноваций и одомашненных растений, тогда как ориентация Америк и Африки (север-юг) создавала экологические барьеры. Плюс доступ к одомашниваемым животным, которые дали Евразии иммунитет к болезням, а позже — технологическое преимущество .
Даймонд сознательно дистанцировался от географического детерминизма в грубом смысле, но его критики считают, что по сути он остаётся в его рамках. Географ Кристофер Мерретт отмечает: Даймонд «игнорирует или дискредитирует» обширную географическую литературу, а его «историческая наука» претендует на объяснение глобального развития без учёта дисциплинарных наработок географии . Более серьёзный вызов — эмпирический. Исследование 2024 года в Evolutionary Human Sciences прямо проверило «гипотезу оси ориентации» Даймонда количественными методами. Вывод оказался неутешительным для сильной версии теории: хотя некоторые экологические барьеры действительно влияли на передачу культурных признаков, они не объясняют устойчивого преимущества Евразии в том виде, в каком его постулировал Даймонд . Название статьи говорит само за себя: «География — это не судьба».
Институты: Акемоглу и Робинсон против «теорий, которые не работают»
Наиболее влиятельный альтернативный ответ дали Дарон Акемоглу и Джеймс Робинсон в книге «Почему одни нации терпят крах» (2012). Их тезис сформулирован полемически: бедные страны бедны «не из-за географии, культуры или потому, что их лидеры не знают, какая политика обогатит граждан». Причина — в институтах, созданных людьми: «инклюзивные» политические и экономические институты поощряют инвестиции и инновации, «экстрактивные» — извлекают ресурсы для узкой элиты и блокируют развитие .
Книга получила поддержку шести нобелевских лауреатов по экономике и стала интеллектуальным бестселлером. Но даже доброжелательный обзор в Journal of Peace Research отмечает слабое место: неясно, как именно возникают инклюзивные институты. Авторы ссылаются на «критические развилки» (critical junctures) — моменты, когда ход истории мог повернуть, — но не дают теории, объясняющей, почему в одних случаях развилка приводит к инклюзивности, а в других — нет . Кроме того, остаётся вопрос измерения: насколько «инклюзивность» институтов отличается от традиционных показателей демократии и рыночной экономики?
Колониализм в этой рамке играет центральную роль. Акемоглу и Робинсон посвящают отдельную главу «Обращению развития вспять»: европейская колонизация целенаправленно создавала экстрактивные институты там, где это было выгодно колонизаторам, и эти институты пережили независимость, продолжая определять траекторию бывших колоний . Это мощный аргумент, но он оставляет открытым вопрос: почему некоторые колонии (Северная Америка, Австралия) развились, а другие (Конго, значительная часть Латинской Америки) — нет? Ответ Акемоглу и Робинсона: тип колонизации зависел от условий — там, где европейцы могли селиться, они создавали инклюзивные институты для себя; там, где не могли (из-за болезней или плотности коренного населения), — экстрактивные для других. Это уже близко к географии, но опосредованной институтами.
Великое расхождение: случайность и контингентность
Кеннет Померанц в книге «Великое расхождение» (2000) предложил третий путь, который часто упускают в популярных дискуссиях. Он утверждал, что до XVIII века экономические показатели Англии и региона Янцзы в Китае были сопоставимы: уровень жизни, сельское хозяйство, коммерциализация — всё говорило об отсутствии «европейского преимущества» до промышленной революции. Расхождение произошло не благодаря институциональному или культурному превосходству Европы, а из-за двух контингентных факторов: доступ к колониальным ресурсам (хлопок, сахар, древесина из Америки) и легко доступным запасам угля в Британии. Эти факторы позволили Британии обойти экологические ограничения, с которыми столкнулся Китай, и пойти по ресурсоёмкому пути индустриализации .
Тезис Померанца вызвал бурю. Критики (особенно Филип Хуанг) указывали на методологические проблемы: сопоставимость данных, недооценку производительности труда, игнорирование структурных различий. Но главное в другом: Померанц предложил модель, в которой «великое расхождение» — не неизбежность, а результат конкретной комбинации обстоятельств. Британия не была «предрасположена» к промышленной революции больше, чем Китай; она оказалась в нужное время в нужном месте с нужными ресурсами .
Обзор 2020 года в European Review of Economic History предлагает примирение: биогеография, культура-институты и контингентность-конъюнктура — «не противоречащие друг другу гипотезы». Их относительная важность менялась со временем: на ранних этапах доминировали географические факторы, затем — институциональные, а в критические моменты — контингентные. «Великое расхождение никогда не было неизбежным, но становилось всё более вероятным по мере развития» .
Колониализм: механизм или оправдание?
Роль колониализма в дебатах — отдельная линия напряжения. Для Акемоглу и Робинсона это ключевой механизм: экстрактивные институты, созданные колонизаторами, объясняют «обращение развития вспять» в большей части глобального Юга . Для Померанца колониальные ресурсы — один из двух факторов, позволивших Британии обойти экологические ограничения . Для критиков Даймонда колониализм — это то, что география объяснить не может: если преимущество Европы было предопределено природой, почему оно реализовалось только в XVIII–XIX веках, а не раньше?
Но здесь есть ловушка. Признание роли колониализма не означает, что он был единственной причиной. Некоторые общества, не подвергавшиеся прямой колонизации (Китай, Япония, Османская империя), тоже отставали. Другие, колонизированные (США, Австралия, Канада), стали лидерами. Колониализм — мощный фактор, но не универсальный объяснитель.
Насколько предопределено развитие?
Если свести дебаты к одному вопросу, он звучит так: насколько траектория обществ была предопределена? Географический детерминизм отвечает: сильно предопределена, но не абсолютно. Институционализм отвечает: не предопределена, но прошлые институциональные выборы создают «эффект колеи» (path dependence), который трудно преодолеть. Контингентность отвечает: не предопределена вовсе, но случайные события имеют долгосрочные последствия.
Наиболее честный ответ, вероятно, звучит так: развитие не предопределено, но и не свободно. География создаёт начальные условия и ограничения. Институты определяют, как общество использует эти условия. Критические развилки и случайности могут перенаправить траекторию — но только если для этого есть институциональная возможность. Как показывает пример «развилок» у Акемоглу и Робинсона, момент, когда история могла повернуть, не гарантирует, что она повернула в «правильную» сторону .
Этот вывод неудобен для всех трёх лагерей. Он не позволяет сказать «всё решает география» (значит, колониализм и политика не важны). Он не позволяет сказать «всё решают институты» (значит, географические и экологические ограничения игнорируются). Он не позволяет сказать «всё решает случай» (значит, целенаправленная политика бессмысленна). Вместо простого ответа мы получаем сложную картину, в которой география, институты и случайность взаимодействуют — и в которой «великое расхождение» остаётся открытой проблемой, а не решённой загадкой.